мнату. Она держала в одной
  руке на блюдечке с розовым рисунком на фарфоре коробочку с облатками хинина
  и высокую рюмку с темною мадерою-запить горький порошок.
   Веселая, нарядная в своем белом, шитом тяжелым тусклым золотом платье,
  с полными белыми плечами и с полными стройными руками, открытыми по локоть,
  все еще красивая, с пылающими от безотчетной веселости щеками и с
  порозовевшими раковинками тонких, маленьких ушей, полузакрытых завитыми
  локонами, благоухающая какими-то легкими, как сладостная райская мечта,
  духами, она стояла перед Николаем Алексеевичем и требовала с ласковою
  настойчивостью, чтобы он принял эту ненужную для него пакость.
   Николай Алексеевич шутливо вздохнул и развел руками, покоряясь
  неизбежному. Сказал:
   - Ах, милая, я все еще тебе во всем послушен. Жена улыбалась весело,
  обрадованная его шуткою. Николай Алексеевич с легкою гримасою усилия
  проглотил облатку. Запил ее мадерою. Лег на диван и с удовольствием
  протянулся на его широком, упругом ложе, ощущая левою рукою холодноватую
  мягкую кожу его высокой, прямой спинки с полочкою наверху, где стояло
  несколько фотографических портретов, и со шкафчиками по бокам.
   Жена неторопливыми, ловкими движениями приятных, полуобнаженных рук
  поправила под головою Николая Алексеевича шитую зелеными и розовыми шелками
  - венок из роз,-атласную подушку и покрыла Николая Алексеевича мягким
  клетчатым пледом, под которым сразу