ой лампы-качалки. Теперь кабинет был освещен только
  рассеянным, отраженным от лепного потолка светом двух лампочек люстры,
  прикрытой снизу тяжелым, темным щитом.
   Николай Алексеевич закутался пледом и погрузился в смутное, приятное
  состояние полудремы.
   Бывало, Николай Алексеевич любил мечтать о будущем. Признак юности и
  скованной еще силы - мечта о будущем. Мечты о будущем утешали, когда
  настоящее было темно.
   Теперь Николай Алексеевич больше любил вспоминать былое. Старость ли
  надвигалась, слишком ли яркие мечты утомили душу, или милого много
  накопилось в былом,- к былому с каждым годом все чаще обращались мысли.
   Воспоминания как мечты иногда. А иногда они как проза. Иногда в них
  странное сплетение прозы и мечты, милого и постылого.
   Что же эти дни, о которых вспоминается так сладко и так горько? Дни,
  когда было молодо, бедно, трудно и радостно,- что же эти дни?
   И горе в них было, и тусклость бедной, скудной жизни.
   Очень трудна была жизнь,- только молодость все скрашивала, и еще более,
  несравненно более, ее любовь. Любовь милой Иринушки, первой жены Николая
  Алексеевича.
   Иринушкина любовь чудеса делала и на убогий мир
   действительности надевала для Николая Алексеевича пышный наряд
  царственной мечты. Милая Иринушка, явленная ему в обличий простодушной
  Альдонсы, преображалась перед ним торжественною Дульцинеею, прекраснейшею
  из прекрасных, и преображала для