тяжелых, мокрых тучах
  и в воздухе холодном и сыром,- и от земли, от этих немощеных улиц,
  поднималась неизбывная тоска.
   Весь день шел дождь, мелкий, упрямый, маленький и злой дождичек,
  гнусный спутник маленькой, тусклой жизни серого захолустья. Стекла
  маленьких окон были от этого дождика слезливо мокры, и жидкая, липкая,
  черная грязь лежала на улицах, а на мостках, гнилых и грязных, пухли и
  зябли рябые лужицы, и мокры были давно уже голые ветки берез и осин в садах
  и огородах за серыми заборами.
   Ветер проносился порывами, воя злобно и жалобно, сырой и холодный, и с
  мелкою яростью трепал эти голые ветки мокрых, растрепанных деревьев. И в
  тонких визгах ветра все та же слышалась безумная тоска.
   По улице медленно тащилась телега с какими-то серыми кулями, колесами
  увязая в грязи. Пегая лошаденка тяжело ступала, звучно хлюпая в грязи
  ногами и тяжело дыша, вся мокрая, понурая, жалкая. И была она такая же
  тихая, с плачущими глазами, с растрепанными ветром мокрыми космами седой
  гривы и жалкая такая же, как бредущий по грязи рядом с телегою мокрый мужик
  в каком-то сером, заскорузлом кожане.
   Через улицу медленно и лениво зачем-то перебирался босоногий мальчишка,
  высоко засучив ветхие штанишки и утопая в жидкой грязи до покрасневших
  голых коленок. На нем был надет рваный кафтанишко; его трепаные светлые
  волосенки прикрывала помятая шапка с расколотым козырьком; шею обматывал
  пухлый,