а, помнишь?
   Старое, рваное платьишко, похолодевшие маленькие руки, и эта кроткая
  улыбка, и покрасневшие от холода, глиною запачканные ноги.
   Николай Алексеевич снял с коромысла ведра, внес их в сени, ласково
  Иринушку стал упрекать.
   - Иринушка, Иринушка, разве же так можно! На дворе так холодно, а ты
  ножек не обула. Иринушка улыбается и оправдывается:
   - Такая глина липкая и вязкая, так башмаки пачкает, потом бьешься,
  бьешься, не отчистить. А ноги в воду опущу, сойдет глина.
   - Так ведь холодно!-говорит Николай Алексеевич.
   - Так что ж, что холодно! - весело отвечает Иринушка, смеется и,
  легкая, взбегает по шатким ступеням, нарочно громко стуча по ним ногами,
  чтобы согреться поскорее,- Согреюсь,- говорит она весело.
   Помнишь, милая, не забудешь? Эту тесную, угрюмую квартирку, Иринушка
  милая, не забудешь?
   Как забыть! Не забудешь. И хочешь забыть, да не забудешь.
   Полусгнившее крыльцо гнулось набок. Балясины перил пообломались, упали
  иные, кто-то сжег их в печке.
   Старая крыша дала течь. Подстилали на чердак тряпки какие-то, корыто
  ставили,-а все же иногда и в комнате капало с потолка.
   Доски пола шатались под ногами и скрипели жалобно и противно. От окон
  дуло. В одном из окон разбитое пополам стекло было склеено замазкою, чтобы
  не вставлять нового.
   - Некрасиво, Иринушка,-говорил Николай Алексеевич.-Купим новое.
   - Некрасиво, да спасибо,-отвечала