ибо,-отвечала Иринушка.
   И смеялась.
   Милая Иринушка! Хоть бы раз ты его упрекнула! Хоть бы словечко укора
  ему или судьбе промолвила когда-нибудь! Хоть бы заплакала когда, хоть бы,
  плача, пожаловалась, пороптала бы хоть немножко!
   Никогда, ни разу не видел Николай Алексеевич Иринушкиных слез, не
  слышал ее жалоб и ропота,-никогда!
  
   VI
  
   Был вечер. Усталые оба, они сидели у стола, при свете керосиновой
  лампы, прикрытой зеленым стеклянным абажуром. На вязаной белой скатерти
  лежала раскрытая книга. Иринушка читала вслух, Николай Алексеевич слушал.
   Он смотрел на склонившуюся над книгою голову, на ровный пробор в
  темно-русых волосах, слушал Ирину-шкин ровный голос, так отчетливо
  произносивший слова рассказа о далеком, о чужом. Потом Николай Алексеевич
  переводил глаза на зеленый узор обоев, на стул с прямою спинкою, стоявший у
  стены, на темную этажерку в углу близ окна, на железную печь в другом углу.
  Бедные предметы скучного обихода с докучною ясностью метались в глаза.
  Николаю Алексеевичу было грустно.
   Иринушка кончила читать, закрыла книгу, сказала:
   - Будет на сегодня. Завтра дочитаем. Посмотрела на Николая Алексеевича,
  улыбнулась и спросила:
   - Коля, что ты невесел, голову повесил? Улыбалась, и Николай Алексеевич
  улыбался ей в ответ, но улыбкою тоскливою, как дождь осенний за
  коленкоровою шторою, за мокрым окном, на улице, где темно и уныло.
   Спрашивала