смотрел в ее
  глаза, и узнавал в них Иринушкин привет,- и лобзал ее губы, и узнавал в них
  ласку, негу и зной Иринушкиных уст, жаждущих счастия, жизни и любви.
   Николай Алексеевич повторял, плача от счастия, сладчайшего всех земных
  утех:
   - Милая, ты помнишь? Ты не забудешь, милая? А она ему отвечала:
   - Коля, милый, у тебя совсем расстроены нервы. Я же тебе говорила, что
  не надо так много работать. Прими брому.
  
  
  
   Сологуб Федор
   Сука
  
   Белкина стояла прямо на остановке, чтобы не подходить близко к
  телефонному автомату, где всЈ ещЈ говорили. Давно стемнело, зажглись белые
  и жЈлтые фонари, сыпался мелкий, очень холодный дождь. Капельки дождя
  покусывали Белкиной лицо, охотно принимавшее цвет ближайшего фонаря, ведь
  собственного цвета у него не было, одна безразличная материя мокрой мягкой
  кожи, бледной, как тесто. Желтовато-светлые волосы Белкиной слиплись
  прядями на лбу и висках, но Белкина не щурилась, спокойно подставляя глаза
  дождю. Она неподвижно стояла вон у того фонаря, где урна, и, кажется,
  смотрела всЈ время в одну сторону, в сторону шоссе, по которому изредка,
  шурша по воде, проезжали светящие фарами машины.
   Белкина не любила машин. Ей нравился в них только потусторонний свет
  фар, и потому Белкина предпочитала фонари, как стационарные источники
  нечеловеческого света. Ей не нравилось, что каждой машиной движет водитель,
  сидящий за рулЈм, ведь это порождает