нить обычную корзинку. Я
  все время думал и думал об этом и никак не мог понять, что же нам досталось
  бы в случае победы. Если бы мы перебили косоглазых всех до одного, если бы
  прошли маршем прямо до Ханоя и сожгли бы его, сравняли с землей, если бы
  вернулись домой героями, как те, кто участвовал в "Буре в Пустыне"... Что бы
  мы получили?
   - Уважение, как я понимаю, - заметил Джо.
   - Нет, даже не уважение. Оно стало модным уже потом. Я это понял, когда
  увидел имена на черной стене. Когда увидел матерей и отцов, выписывающих на
  бумажки имена своих погибших детей, чтобы взять их с собой, потому что
  ничего другого у них не осталось. Я понял, что протесты против войны были
  справедливыми. Мы никогда не могли победить. Никогда.
   - Подались к югу, - сказал Джо.
   - Что?
   - Подались к югу. Ты сказал Куртису, что никогда не поворачивал к югу.
  Что это значит?
   Дэн использовал это выражение машинально, но, услышанное из уст другого
  человека" оно удивило его.
   - Так мы говорили во Вьетнаме, - объяснил он. - Когда кто-то проваливал
  дело... Или праздновал труса... Мы говорили, что он подался на юг.
   - И ты никогда не трусил?
   - Не до такой степени, чтобы из-за меня кого-то убили или могли бы убить
  меня. Мы все хотели одного - выжить.
   Джо хмыкнул.
   - Часть жизни тебе удалось сохранить, а?
   - Да, - сказал Дэн. - Часть.
   Джо погрузился в молчание, и Дэн тоже умолк. Он не любил говорить о
  Вьетнаме. Если кто-то проявлял