удесной
  иллюзией, и прошла в хибару, интерьер которой, как смог заметить Флинт,
  состоял из оклеенных страницами газет стен и железной печи. Флинт сказал
  Пелвису, чтобы тот помог ему снять с кормы лодки мотор, и они положили его
  на платформу. Вернулась Рона, уже без ружья, и принесла весло.
   - Благодарю вас, мэ-а-эм, - сказал Пелвис. - Мы вам искренне
  признательны.
   - У меня к вам есть вопрос, - сказала она, как только они начали садиться
  в лодку. - Кто послал вас сюда? Был ли то Сатана, насылающий безумие, или
  Бог, который дарит радость?
   Пелвис уставился в ее лицо. За защитной решеткой футбольного шлема ее
  глубоко запавшие глаза горели явным безумием, но, быть может, и детским
  воспоминанием девочки-подростка, которая в своем лучшем платье сидела в
  третьем ряду в зале городка Билокси. Он с трудом снял с пальца одно из
  чересчур броских фальшивых колец и сунул в ладонь Роне.
   - Дорогая, - сказал он, - это уж решайте сами. Сев на корме. Флинт
  отвязал веревку, которая крепила лодку к платформе, и оттолкнулся веслом.
  Пелвис занял место на носу, а Мамми, теплая и мокрая, устроилась у него на
  груди. Флинт начал грести, направляя лодку к середине канала, потом
  развернул носом к югу. Он почувствовал, как течение подхватило ее, и уже
  через минуту они двигались со скоростью быстрого шага. Когда Пелвис
  обернулся назад и посмотрел на женщину, стоявшую перед своей дряхлой
  хибарой.