окнутые, и самый тихий вдруг
  может оказаться самым буйным.
   Флинт закрыл глаза. Храп Пелвиса перешел в грохот бетономешалки, и даже
  Мамми начала негромко повизгивать во сне.
   Какое удовольствие было бы навсегда сказать "пока!" этой парочке. Этот
  жирный придурок со своей шавкой нужны ему как четвертая рука.
   Потом Флинт подумал о музыкальных способностях Пелвиса, которые любитель
  таких кошачьих концертов, несомненно, оценил бы, и о бармене, который
  сказал: "Ох, стать бы, мне его менеджером! Уехать к чертям из этих болот,
  разбогатеть и никогда не оглядываться назад".
   А затем Флинт понял, что должен уснуть, чтобы увидеть во сне тот чистый
  белый особняк.
   Вот и он: чудесная изумрудная зеленая лужайка, окно на фасаде, четыре
  трубы. Дом, где он родился, который был где-то рядом, в этой стране, и в то
  же время бесконечно далеко. Флинт пошел по лужайке к дому, но, как всегда,
  не смог дойти до него. Дом всегда отодвигался, независимо от того, как
  быстро шел Флинт во сне. Он даже слышал звук собственных шагов - шорох
  лакированных черных туфель, приминающих мягкие стебли травы. Он чувствовал
  на лице теплый летний ветерок и видел собственную тень, двигающуюся впереди
  него. Ему нужно спешить. Но белый особняк опять отступил, словно в насмешку.
  В этом доме жили его мать и отец, и если бы ему только удалось войти в
  дверь, он мог бы попросить их принять его, он мог бы сказать им, что простил
  их за то, что они отказались