порозовели от солнечного ожога. Пелвис, с тех пор
  как они поднялись на борт, не произнес и Десятка слов; Флинт понимал, что в
  голове Пелвиса роилось множество мыслей.
   Трейн повернул штурвал и повел лодку вдоль восточного побережья острова.
  Они проплыли мимо обширных зеленых пастбищ. Стадо коз, пасущееся безо
  всякого присмотра, работало, как живая сенокосилка. Там же виднелся
  фруктовый сад и несколько маленьких дощатых домиков, очевидно,
  хозяйственного назначения. Потом они завернули в естественную бухту с
  причалом, и тут возник ом.
   Флинт услышал собственное затрудненное дыхание.
   Он стоял на зеленой волнистой лужайке, на холме, который, по-видимому,
  являлся самым центром острова. Большой белый особняк, со множеством труб, с
  дорожкой из булыжника, проложенной между черными дубами и ивами от залива к
  крыльцу. Сердце Флинта неистово забилось. Он стиснул поручни, и слезы
  обожгли ему глаза.
   Это был... Это был... О, Боже мой, это был...
   Нет.
   Он понял это уже в следующее мгновение, когда они подошли к причалу. На
  фасаде дома не было большого окна матового стекла. Дом, где родился Флинт,
  был с четырьмя трубами, а этот только с тремя. И этот дом был не из камня.
  Он был сделан из досок, и белая краска на них облупилась. Это был старый
  особняк, массивное сооружение с двумя крылами, с колоннами и широкими
  верандами. Но волнистая лужайка изумрудного цвета была такой же, как в его
  снах.