олько, одна важная мысль, всего одна!
  Господи, за двадцать-то лет! Он неожиданно почувствовал боль в животе.
  Воспоминание о том, как она подбирала бутылку у обочины и победно
  размахивала ей над головой, нравилось ему куда больше.
   - Я считала себя независимой личностью, - продолжала она. -
  Независимой личностью, которая ни в чем не должна никому давать отчет и
  никому не должна подчиняться. И чтобы вокруг меня не было никого, кто
  пытался бы меня изменить, потому что я-то знала, что меня можно
  изменить. Я была слишком податливой - это всегда было моей главной
  слабостью. Но у меня не было ни одного человека, на которого я могла бы
  опереться, когда я была больна, испугана или сломлена. И вот я решила
  поступить благоразумно. Как поступили в свое время моя мать и мать моей
  матери. Как поступали мои подруги. Я уже устала быть невестой на выданье
  и заманивать женихов. И вот я сказала да, что ты, собственно говоря, и
  ожидал, и все пошло своим чередом. Беспокоиться было не о чем, и когда
  сначала у меня родился мертвый ребенок, а потом умер Чарли, то рядом со
  мной оставался ты. А ты всегда ко мне очень хорошо относился. Я
  прекрасно понимаю это и очень это ценю. Но я жила в клетке, в закрытой
  на замок душной клетке. Я разучилась думать. Я думала, что я думаю, но
  это было неправдой. А теперь мне больно думать. Очень больно. - Она
  устремила на него исполненный негодования взгляд. С минуту