шла длинная цепь букв с точками, но он понял лишь одно: Юнгер
  был невропатологом, специалистом по болезням головного мозга.
   Он и Мэри пришли к нему по просьбе самого Юнгера теплым июньским днем
  спустя девятнадцать дней после того, как Чарли положили в больницу. Он
  был симпатичным человеком лет сорока пяти, в хорошей физической форме
  благодаря регулярной игре в гольф. У него был сильный загар темного,
  дубленого оттенка. Руки доктора буквально заворожили его. Они были
  огромными и казались неуклюжими, но движения их (они плясали по столу,
  то подхватывая ручку, то пролистывая журнал предварительной записи, то
  лениво пробегая по гладкой поверхности инкрустированного серебром пресса
  для бумаг) отличала проворная грация, в которой было что-то
  отталкивающее.
   - У вашего сына опухоль мозга, - сказал он. Он говорил ровно, почти
  без модуляций, но его глаза внимательно наблюдали за ними, словно он
  только что поджег бикфордов шнур мощной бомбы.
   - Опухоль, - тихо и бессмысленно повторила Мэри.
   - Насколько это опасно? - спросил он у Юнгера. Болезнь проявилась за
  последние восемь месяцев. Сначала были головные боли - редкие, потом
  более частые. Потом в глазах у Чарли стало двоиться - в особенности,
  после физических нагрузок. Потом - Чарли очень стыдился этого - он
  несколько раз мочился во сне. Но лишь когда временная слепота поразила
  левый глаз Чарли, покрасневший, словно закатное солнце,