возь улыбку. -
  Вы ведь отошли в это время? Он закричал:
   - Чарли!
   И в этот момент проснулся, испугавшись, что и в самом деле закричал.
   Он долго пролежал в темноте, слушая щелканье электронных часов и
  стараясь не думать о сне. В конце концов он встал, чтобы налить себе в
  кухне стакан молока, и лишь увидев блюдо с размораживающейся индейкой на
  кухонном столе, он вспомнил, что сегодня День Благодарения и прачечная
  закрыта. Он выпил молоко стоя, задумчиво глядя на ощипанную тушку. Цвет
  кожи индейки был таким же, как цвет кожи его сына во сне. Но Чарли не
  утонул, в этом нет сомнений.
   Когда он снова укладывался в кровать, Мэри пробормотала нечто
  хрипло-неразличимо-вопросительное.
   - Все в порядке, - ответил он. - Спи. Она пробормотала что-то еще.
   - Хорошо, - сказал он в темноту.
   Она вновь погрузилась в сон.
   Щелк.
   Было уже пять, пять часов утра. Когда он наконец задремал, рассвет
  успел прокрасться в спальню, словно вор. Последняя его мысль была об
  индейке, тупо лежащей на кухонном столе под холодным светом
  люминесцентной лампы - дохлая тушка, бессмысленно ожидающая, когда ее
  наконец съедят.
  
  23 ноября, 1973
  
   Он въехал на своем двухлетнем "ЛТД" на подъездную дорогу Стивена
  Орднера в пять минут девятого и запарковал его за орднеровской
  бутылочно-зеленой "Дельтой-88". Дом был похож на полевой валун,
  предусмотрительно оттащенный от хенридской дороги