бе не кажется? Если б только ты смогла разыскать Руфь
  Сиерс и заставить ее снова толкнуть тебя, чтобы поцарапать другую ногу.
  Тогда было бы симметрично. Дай-ка мне большую отвертку... Да нет, другую,
  с желтой ручкой."
   "Фрэнни Голдсмит! Ты немедленно уберешься из этой отвратительной дыры
  и переоденешь школьную форму! НЕМЕДЛЕННО! Ты испачкаешься!"
   Если мастерская отца была светлым пятном в ее детстве, воплощенном в
  призрачном запахе дыма из отцовской трубки, то гостиная была связана с
  такими детскими воспоминаниями, которые хотелось бы забыть. Отвечай, когда
  с тобой говорят! Ломать - не строить! Немедленно отправляйся на верх и
  переоденься! Фрэнни, не копайся в одежде, люди подумают, что у тебя вши.
  Что подумают дядя Эндрю и тетя Карлин? Из-за тебя я смутилась до
  полусмерти! Гостиная была местом, где надо держать язык за зубами, где
  нельзя почесаться, если у тебя зуд. Там были жесткие приказы, скучные
  разговоры, родственники, которые щиплют тебя за щечки, там нельзя было
  чихать, кашлять и зевать.
   В центре гостиной стояли часы. В 1889 году их сделал Тобиас Даунз,
  дедушка Карлы, и они почти сразу же приобрели статус семейной реликвии. В
  гостиной они стояли с тех пор, как тридцать шесть лет назад Питер и Карла
  Голдсмиты въехали в этот дом. Когда-нибудь часы перейдут ко мне, - думала
  Фрэнни, глядя в бледное, негодующее лицо своей матери. Но я не хочу этого!
  Они мне не