нут, смутно предполагая, что надо дождаться, пока выпишут
  свидетельство о смерти или пока кто-нибудь не спросит его о том, что
  произошло. Не спрашивать об этом не было никакой нужды - смерть была
  повсюду. И никакой серьезный молодой доктор не собирался подходить,
  выражать симпатию и запускать в ход механику смерти. Он взял ее сумочку,
  достал оттуда ручку, булавку и листок бумаги. На листке он написал ее имя,
  адрес и, после кратких вычислений, возраст. Он приколол листок к карману
  ее блузки и заплакал. Поцеловав ее в щеку, он направился к выходу,
  чувствуя себя дезертиром. На улице ему стало намного лучше, хотя вокруг
  него сновали обезумевшие, больные люди и военные патрули. А теперь он
  сидел на скамейке в Центральном Парке и грустил о более абстрактных вещах
  - о крахе своей карьеры, о том времени в Лос-Анджелесе, когда они вместе с
  Ивонной смотрели чемпионат по бейсболу, зная, что за этим последует
  любовь, и о Руди. Больше всего он грустил о Руди и жалея, что не может
  вернуть назад шесть потерянных лет и протянуть Руди двадцать пять
  долларов, слегка улыбнувшись и пожав плечами.
  
  
   Направляясь к открытой эстраде, он увидел, что на одной из скамеек
  сидит женщина. Ей, наверное, было около пятидесяти, но она изо всех сил
  старалась выглядеть моложе. Она была одета в дорогие серо-зеленые слаксы и
  шелковую блузку.
   Услышав звук шагов, женщина обернулась.