ям, девушкам, друзьям - ко
  всему. В том числе, и это уж наверняка, к самому себе.
   - Извини, Гарольд.
   - Нет, я сам виноват. Послушай, если ты не против, я могу помочь.
   - Спасибо, но лучше мне сделать это одной. Это...
   - Это личное. Конечно, я понимаю.
   Она могла достать свитер из шкафа на кухне, но, разумеется, он понял
  бы, зачем она это сделала, а ей не хотелось снова смущать его. Гарольд изо
  всех сил пытался держаться, как хороший мальчик, что несколько напоминало
  попытки говорить на иностранном языке. Она вышла из дома, и мгновение они
  стояли вместе и смотрели на сад и на яму с разбросанной вокруг землей.
   - Что ты собираешься делать? - спросила она Гарольда.
   - Не знаю, - сказал он. - Знаешь... - Он запнулся.
   - Что?
   - Ну, мне трудно об этом говорить. Я не самый любимый человек на этом
  кусочке Новой Англии. Сомневаюсь, что мне поставят в этих краях памятник,
  даже если я когда-нибудь стану знаменитым писателем, как когда-то мечтал.
   Она ничего не ответила, только продолжала смотреть на него.
   - Вот! - воскликнул Гарольд, и тело его дернулось, словно слово
  вылетело из него, как пробка. - Вот я и удивляюсь этой несправедливости.
  Эта несправедливость выглядит - для меня, по крайней мере - такой
  чудовищной, что мне легче поверить, будто неотесанным грубиянам, которые
  посещают нашу местную цитадель знаний, удалось-таки наконец свести меня с
  ума.