ную. Она рухнула на кушетку и немедленно уснула.
  
  
   Во сне она вновь поднималась по лестнице, направляясь к отцу, чтобы
  исполнить свой долг и похоронить его надлежащим образом. Но когда она
  вошла в комнату, то скатерть уже была на нем, и ее горе уступило место
  какому-то другому чувству... очень похожему на страх. Она пересекла
  погруженную во мрак комнату, не желая этого делать, с одной лишь мыслью о
  том, что надо бежать отсюда, но не в силах остановиться. Скатерть
  призрачно светилась в сумерках, и внезапно она поняла: "То, что там лежит,
  - это не ее отец. И то, что там лежит, вовсе не мертво."
   Что-то - кто-то, исполненное омерзительного веселья, было под
  скатертью, и лучше ей расстаться с жизнью, чем сдвинуть ее, но она... не
  могла... остановиться.
   Ее рука вытянулась, замерла над скатертью и резко отдернула ее.
   Он усмехался, но она не могла разглядеть его лица. От этой ужасной
  усмешки ее захлестнула волна ледяного холода. Да, она не могла разглядеть
  его лица, но чувствовала, какой подарок преподнесло это кошмарное видение
  ее неродившемуся ребенку - перекрученную пуповину.
   Она спасалась бегством, из комнаты, из сна, просыпаясь, ненадолго
  выныривая на поверхность...
   В три часа ночи она ненадолго очнулась от сна - ее тело, плавало в
  пене ужаса, а сон уже распадался и терял связность, оставляя после себя
  лишь чувство обреченности, напоминавшее