почернел. Белые
  личинки деловито копошились в глазницах, где когда-то были хорошенькие
  розовые глазки. Лапы кролика были изранены и окровавлены. Он попытался
  убедить себя в том, что лапы были покрыты кровью из-за того, что кролик
  царапал ими по стенкам клетки, и несомненно так оно и было, но какая-то
  болезненная, темная часть его сознания шептала ему, что, может быть,
  кролик, доведенный голодом до последней степени отчаяния, попытался съесть
  самого себя.
   Спустя некоторое время после полуночи он заснул, а этим утром он стал
  трудиться над ножкой своей койки. Теперь, посмотрев на свои окровавленные
  пальцы, он с новым ужасом подумал о том давнишнем кролике, которому он не
  хотел принести никакого вреда.
  
  
   К часу дня двадцать девятого июня он открутил ножку койки. В конце
  концов болт стал выкручиваться с глупой легкостью, ножка звякнула о пол
  камеры, и он посмотрел на нее, удивляясь, зачем же она ему понадобилась.
  Ножка была длиной около трех футов.
   Он взял ее в руки и принялся колотить по стальной решетке.
   - Эй! - завопил он. - Эй, выпустите меня отсюда! Я хочу выбраться
  отсюда, вы поняли? Эй, черт вас побери, эй!
   Он замолчал и прислушался. На мгновенье воцарилась полная тишина, а
  потом с нижнего этажа донесся хриплый, восторженный отклик:
   - Мама! Я здесь, внизу, мама! Я внизу!
   - Господи! - завопил Ллойд и швырнул ножку в угол. В течение долгих
  часов