рата из ее отца. В лучшие
  дни Оганквита это превратило их в своего рода парий. Но у его отца была
  одна поговорка, которую он повторял с упорством, столь же несгибаемым, как
  и республиканская философия Мэна: Не доверяй сильным мира сего, ибо и сами
  они, и их правительства вздрючат тебя, и так будет до скончания века.
   Фрэнни засмеялась. Ей нравилось, когда отец разговаривал с ней так.
   Ты должен доверять самому себе, - продолжал он, - и пусть сильные
  мира сего катятся своей дорогой вместе с теми людьми, которые их выбрали.
  В большинстве случаев эта дорога не слишком хороша, но все обстоит
  нормально: они стоят друг друга.
   Он продолжал говорить о том, о сем, и его голос звучал приятно и
  успокаивающе. Тени их удлинились и двигались по грядкам вперед них. Все
  это приносило ей облегчение. Она пришла сюда сказать нечто, но с раннего
  детства она часто приходила сказать и оставалась, чтобы слушать. Ей не
  было с ним скучно. Насколько она знала, никому не было с ним скучно, разве
  что ее матери. Он был прирожденным рассказчиком.
   Она осознала, что он перестал говорить. Он сидел на камне в конце
  своей грядки, набивал трубку и смотрел на нее.
   - Что у тебя на уме, Фрэнни?
   Мгновение она смотрела на него неуверенно, не зная, как начать. Она
  пришла, чтобы сказать ему, но теперь не была уверена, что сможет сделать
  это. Молчание повисло между ними, разрастаясь все больше