же он зажегся, зажглось солнце, все кругом
  замечательно осветило, и Зойка, сощурившись, вышла в чистое поле, в
  ромашки, в лебедку какую-то, в травы, травы, травы, которые, как пелось
  некогда, не успели от росы серебряной согнуться. Согнуться не успели, а
  трава в поле мокрой была - ну не от росы, ну от дождя, к примеру. Зойка
  стояла по колено в мокрой и холодной траве, а мимо громыхал товарняк,
  который вез колбасу от Москвы до самых до окраин. Зойка уже ничему не
  удивлялась. Она не удивилась и тому, что колбасу вели на открытых
  железнодорожных платформах, везли аккуратными штабелями, а сама колбаса
  более походила на свежесрубленные мачтовые сосны. Но в полуметровых в
  обхвате срезах колбасных бревен легко угадывалась и розовая забытая
  нежность "докторской", и белые жировые пятнышки "любительской", и
  темно-вишневая упругость "салями", и раблезианская наглость
  "ветчинно-рубленой"...
  
  
   Колбасный сытый дух витал над русским полем. Былина.
  
  
   Бесконечно шел поезд. Начинался за горизонтом и пропадал за ним.
  Прогибались, вопили под колесами рельсы, тяжко дышала насыпь, ходуном
  ходила многострадальная железная дорога, десятилетиями кормящая страну, на
  ладан дышащая родимая "железка", сработанная, говорят, еще писателем
  Гариным-Михайловским в промежутке между сочинением романов "Детство Темы"
  и "Студенты".
   Чье это желание? - подумала