сь отстать. До странности тихо было в
  доме, где, по разумению Зойки, все ходуном ходить должно. В коридор
  выходило множество дверей, Зойка мимолетно заглядывала за них и видела
  пустые комнаты, заставленные пустыми Малышевыми кроватями. Даже
  постельного белья не было - только голые матрасы, от детских ночных
  конфузов потерявшие первоначальный цвет. И окна без штор, и полые шкафы с
  распахнутыми, зудящими на сквозняке дверцами, и пластмассовые мишки,
  зайцы, паровозы, брошенные впопыхах, забытые, поломанные. Уронили мишку на
  пол...
   Боязно было Зойке. Хотелось крикнуть, но голос пропал, только шептать
  могла. Шла и шептала: "Господи, только не это! Господи, только не это!" А
  что "не это", не ведала.
   Женщина добралась до конца коридора, до высокого окна в торце, толкнула
  раму, впустила в дом холодный рассветный воздух.
   - Вы опоздали, - повторила. - Они ушли.
   И впрямь был рассвет. Красное солнце вставало над пустым городом -
  таким же пустым, как и дом. Пустая широкая улица упиралась в солнце, и
  асфальт, наверно, плавился там, потому что воздух противно пахнул гарью.
  Где-то далеко в памяти Зойки на минутку проснулось радио и красивым
  контральто приказало солнцу ярче брызнуть. Солнце не послушалось, оно не
  умело - ярче, оно не владело Зойкиной памятью на когда-то популярные
  песни.
   - Видите, - сердито молвила женщина, - никого нет. Единственное, чем я
  могу