омочь, так только вот... - Она подняла с пола куклу с оторванным
  глазом и протянула Зойке.
   Зойка взяла куклу и машинально прижала к груди. Кукла внятно и больно
  вякнула: "Мама".
   - Она вас признала, это хорошо, - сказала женщина. - Идите, милая,
  идите, а я здесь все опечатаю и оприходую.
   Она прошла мимо Зойки, уже забыв о ней, уже думая, наверно, о тяжком
  процессе опечатывания и оприходования, а Зойка крикнула вслед:
   - Постойте! Я ничего не понимаю. Где дети?
   Женщина притормозила на миг, обернулась, раздраженная тем, что вот ведь
  отрывают от дела, что вот ведь не понимают очевидного, что вот ведь
  приходится объяснять, тратить время впустую.
   - Всех моих детей забрали матери. Пришли и забрали. Насовсем. Вы
  слишком поздно спохватились, милая, берите, кого дали. Она же ваша, да?
   - Моя? - Зойка посмотрела на куклу. Кукла была в пристойном состоянии,
  платьице сравнительно чистое, волосы все целы, руки-ноги на месте. Вот
  только глаз... Но глаз можно сделать из пуговицы, у Зойки дома хранилась
  коробка, в которой накопилось за годы множество разных пуговиц, и среди
  них наверняка есть подходящая - для глаза. - Моя? - повторила Зойка. Черт
  ее знает, может, и была у Зойки такая же, симпатичная - с белой паклей на
  башке, с ватными ножками и ручками, со скрипучим словом "мама" в крохотной
  груди... - Моя! - сказала Зойка.
   - Значит, все, - подвела итог женщина. - Дом закрывается