удет так же далека, кроме плохой имитации ее,
  приобретенной благодаря миллионам.
   В этот день я был в дурном расположении духа, и Лючио заметил это. Он
  скоро выведал у меня суть разговора с Моджесоном и рассмеялся над
  предложением "поладить" со страшным Мэквином. Он взглянул на пять имен
  других главных критиков - и пожал плечами.
   - Моджесон совершенно прав, - сказал он, - Мэквин весьма интимен с
  остальными этими господами. Они встречаются в одних и тех же клубах, обедают
  в одних и тех же дешевых ресторанах и ухаживают за одними и теми же
  накрашенными балеринами. Все вместе они составляют маленький братский союз и
  оказывают друг другу услуги. Вам представляется случай. О да! Будь я на
  вашем месте, я бы поладил с Мэквином.
   - Но как? - спросил я, так как, хотя я и знал Мэквина довольно хорошо по
  имени, встречая его подпись под литературными статьями почти во всех
  газетах, но я никогда его не видел. - Не могу же я просить милости у критика
  прессы!
   - Безусловно нет! - И Лючио опять рассмеялся. - Если бы вы сделали
  подобную глупость, вы бы испортили все дело! Нет ни одного спорта, который
  бы критики так не любили, как помыкание автором, унизившимся до просьбы о
  милости перед теми, кто стоит ниже его в умственном отношении! Нет, нет, мой
  друг! - Мы поладим с Мэквином совсем иначе. Я знаком с ним.
   - Какая приятная новость! - воскликнул я. - Честное слово, Лючио, вы,
  кажется, знакомы со всем миром.
   - Я знаком с большинством людей,