душа напомнила бы мне мое собственное падение, мое собственное отчаяние и
  составила бы новое препятствие между мной и небом! Помните - сам дьявол был
  некогда ангелом!
   Его глаза улыбались, но я бы мог поклясться, что в них блестели слезы. Я
  крепко сжал его руку; я чувствовал, что, несмотря на его цинизм и наружную
  холодность, судьба молодого Линтона глубоко его тронула. От этого
  впечатления моя симпатия к нему приобрела новую силу, и я пошел спать более
  примиренный с собой и с обстоятельствами вообще. В продолжение нескольких
  минут, пока я раздевался, я даже был в состоянии размышлять о вечерней
  трагедии с меньшим сожалением и с большим спокойствием, так как, безусловно,
  терзаться над непреложным было бесполезно. И, в конце концов, какой интерес
  представляла для меня жизнь виконта? Никакого.
   Я начал смеяться над своей слабостью и возбужденностью и, будучи страшно
  утомленным, повалился в постель и моментально уснул. К утру, может быть,
  часов в пять, я вдруг проснулся, точно от прикосновения невидимой руки. Я
  весь дрожал, обливаясь холодным потом. Обыкновенно темная комната освещалась
  странным светом, точно облаком белого дыма или огнем. Я поднялся, протирая
  себе глаза, - и один момент смотрел с ужасом вперед, сомневаясь в ясности
  своих чувств, так как совершенно явственно и отчетливо, на расстоянии шагов
  пяти от постели, я видел три стоящие фигуры, закутанные в темные одежды с
  выдвинутыми капюшонами. Они были так торжественно неподвижны, их черная
  драпировка