ррису, как если б я был суетливой женщиной. Но он, однако,
  прислуживал мне с примерным терпением, и только, когда я был совсем готов,
  он решился высказать то, что очевидно уже давно засело у него в голове.
   - Извините меня, сэр, - сказал он, - но я полагаю, вы сами заметили нечто
  неприятное в княжеском лакее, Амиэле?
   - Да, он скорей малый угрюмый, если это то, что вы хотите сказать, -
  возразил я. - Но я думаю, в этом нет никакого вреда.
   - Не знаю, сэр, - ответил Моррис серьезно, - но уверяю вас, он делает
  много странного. Внизу с прислугой он говорит нечто поразительное, поет, и
  представляет, и танцует, как будто бы он был целым театром.
   - В самом деле! - воскликнул я, удивленный, - я бы никогда этого не
  подумал.
   - И я, сэр, но это факт.
   - В таком случае, он очень занимателен, - продолжал я, дивясь, почему мой
  человек придает такую предосудительную форму талантам Амиэля.
   - О, я ничего не говорю против его занимательности. (И Моррис потер свой
  нос.) Пусть себе прыгает и забавляется, коли ему это нравится, но меня
  удивляет его обманчивость, сэр. Вы его считаете за скромного, угрюмого
  малого, не думающего ни о чем, кроме своих обязанностей, но он этому полная
  противоположность, сэр, если вы мне поверите. Язык, которым он говорит,
  когда делает свои представления внизу, поистине ужасен! А он клянется, что
  выучился ему у одного господина на скачках, сэр! Прошлым вечером он
  передразнивал всех великосветских господ, затем стал гипнотизировать,