тизировать, и,
  честное слово, моя кровь заледенела.
   - Почему? Что же он делал? - спросил я с некоторым любопытством.
   - Вот что, сэр: он посадил на стул одну из судомоек и принялся указывать
  на нее пальцем, скрипя зубами точь-в-точь, как дьявол в пантомиме. И хотя
  она - серьезная и скромная девушка, но тут вскочила и начала кружиться, как
  лунатик, потом вдруг стала скакать и поднимать юбки так высоко, что было
  положительно неприлично! Некоторые из нас старались остановить ее и не
  могли; она была как сумасшедшая, пока не позвонили из двадцать второго
  номера - из комнат князя, и он, схватив ее, посадил опять на стул и ударил в
  ладоши. Она тотчас пришла в себя и буквально ничего не помнила из того, что
  только что делала. Раздался опять звонок из двадцать второго номера, и
  Амиэль закатил глаза подобно пастору и со словами: "Будем молиться!" - ушел.
   Я засмеялся.
   - По-видимому, у него много юмору, чего я бы никогда не подумал о нем, -
  сказал я. - Но разве вы думаете, что в его кривлянии есть что-нибудь
  злонамеренное?
   - Эта судомойка больна сегодня, - ответил он, - у нее "подергивание", и
  никто из нас не смеет сказать ей причину ее болезни. Нет, сэр, как хотите,
  верьте или не верьте мне, но что-то есть странное в Амиэле. И кроме того,
  хотел бы я знать, что он делает с другими слугами?
   - Что он делает с другими слугами? - повторил я растерянно. - Что вы
  хотите сказать?
   - Хорошо, сэр, князь имеет собственного повара - не правда ли? - сказал
  Моррис,