какое трудно было определить. Оно было набожно и натянуто, и вызывало мысль,
  что, должно быть, она видела раз в жизни нечто чрезвычайно неприличное, чего
  она не в состоянии никогда забыть. Сжатые губы, круглые, бесцветные глаза и
  застывший вид оскорбленной добродетели, который, казалось, обхватывал ее с
  головы до ног, усиливал это впечатление. Нельзя было долго смотреть на мисс
  Шарлотту без того, чтоб не начать дивиться, что такое было в ее давно
  прошедшей молодости, оскорбившее так ее чистоту, что до сих пор оставался на
  ее лице неизгладимый след. Но с того времени мне пришлось встречать многих
  англичанок, выглядящих совершенно так же, особенно между "благовоспитанными"
  старыми и некрасивыми из "верхних десяти".
   Совсем в другом роде было задорное, хорошенькое личико младшей дамы,
  которой затем нас представили, и которая, слегка приподнявшись из своего
  удобного положения, улыбнулась нам с ободряющей фамильярностью.
   - Мисс Дайана Чесней, - сказал граф бегло, - вы, может быть, знаете ее
  отца, князь, - во всяком случае, вы о нем слышали: знаменитый Никодим
  Чесней, один из великих железнодорожных королей.
   - Безусловно, я знаю его, - ответил Лючио тепло. - Кто его не знает! Я
  часто встречал его: прекрасный человек, одаренный удивительным юмором и
  жизнерадостностью. Я отлично его помню. Мы нередко встречались в Вашингтоне.
   - В самом деле! - сказала мисс Чесней как-то равнодушно. - По моему
  мнению, он большой чудак; скорее что-то среднее между билетным контролером