сное лицо было бледно от волнения, а поблекшие черты
  увечной дамы выражали вместе и муку, и радость, которые трудно описать.
  Звуки постепенно то усиливались, то замирали в страстном ферматто, - мелодии
  перекрещивались одна с другой, как лучи света, сверкающие между зелеными
  листьями; голоса птиц и журчанье ручья и шум водопада переливались в них с
  песнями любви и веселья; вдруг раздались стоны гнева и скорби, слезы
  отчаяния слышались сквозь стенание ожесточенной грозы; крик вечного прощанья
  смешался с рыданиями судорожно борющейся агонии, и затем мне почудилось, что
  перед моими глазами медленно поднималась черная мгла, и мне казалось, что я
  вижу громадные скалы, объятые пламенем, и возвышались острова в огненном
  море, странные лица, безобразные и прекрасные, глядели на меня из мрака
  темнее, чем ночь, и вдруг я услышал напев полный неги и искушения, напев,
  который, как шпага, пронзал меня в самое сердце. Мне становилось трудно
  дышать; мои силы ослабевали; я чувствовал, что я должен двинуться,
  заговорить, закричать и молить, чтоб эта музыка, эта коварная музыка,
  прекратилась, прежде чем лишусь чувств от ее сладострастного яда; с сильным
  аккордом дивной гармонии, лившейся в воздухе, как разбитая волна,
  упоительные звуки замерли в безмолвии. Никто не говорил - наши сердца еще
  бились слишком сильно, возбужденные этой удивительной лирической грозой.
  Дайана Чесней первая прервала молчание:
   - Это выше всего, что я когда-нибудь слыхала!