ыхала! - прошептала она с
  трепетом.
   Я ничего не мог сказать. Я был поглощен своими мыслями. Это музыка
  вливала по капле нечто в мою кровь, или, может быть, это было мое
  воображение, и ее вкрадчивая сладость возбудила во мне странное волнение,
  недостойное человека. Я смотрел на леди Сибиллу; она была очень бледна, ее
  глаза были опущены, и руки дрожали. Вдруг я встал, точно меня кто-нибудь
  толкнул, и подошел к Риманцу, все еще сидевшему за роялем; его руки бесшумно
  блуждали по клавишам.
   - Вы великий артист! - сказал я. - Вы - удивительный музыкант! Но знаете
  ли вы, что внушает ваша музыка?
   Он встретил мой пристальный взгляд, пожал плечами и покачал головой.
   - Преступление! - прошептал я. - Вы пробудили во мне злые мысли, которых
  я стыжусь. Я не думал, что можно боготворить искусство.
   Он улыбнулся, и глаза его блеснули стальным блеском, как звезды в зимнюю
  ночь.
   - Искусство берет свои краски из души, мой друг, - сказал он. - Если вы
  открыли злые внушения в моей музыке, я опасаюсь, что зло таится в вашей
  натуре.
   - Или в вашей! - быстро сказал я.
   - Или в моей, - согласился он холодно. - Я вам часто говорил, что я не
  святой.
   Я в нерешительности смотрел на него. На момент его красота показалась мне
  ненавистной, хотя я не знал - почему. Потом чувства отвращения и недоверия
  постепенно изгладились, оставив меня униженным и смущенным.
   - Простите меня, Лючио! - пробормотал я, полный раскаяния. - Я говорил
  слишком поспешно, но даю слово, ваша