лагал там устроить
  грандиозный праздник. Тем временем наступило великое событие моей жизни, т.
  е. издание моей книги. Расхваленная рекламами, она, наконец, была брошена в
  неизвестное и изменчивое течение общественной милости, и специальные
  экземпляры были разосланы во все лондонские журналы и обозрения. На
  следующий день после этого Лючио, как я теперь его фамильярно звал, зашел в
  мою комнату с таинственным и недобрым видом.
   - Джеффри, - сказал он, - я одолжаю вам пятьсот фунтов стерлингов!
   - Зачем? - улыбнулся я.
   Он протянул мне чек.
   Посмотрев на него, я увидел, что названная сумма стояла там, и была
  подписана его подписью, но имя лица, кому платились эти деньги, еще не было
  включено.
   - Хорошо. Что же все это значит?
   - Это значит, что сегодня я иду к мистеру Мэквину. У меня с ним свидание
  в двенадцать часов. Вы как Джеффри Темпест, автор книги, которую мистер
  Мэквин будет критиковать и рекламировать, не можете поставить своего имени
  на таком чеке: это будет неудобно; но мне - другое дело. Я представлюсь, как
  ваш "литературный агент", который берет десять процентов пользы и хочет
  оборудовать "хорошее дельце". Я сумею поговорить с Мэквином, который, как
  истый шотландец, имеет острый глаз на существенную сторону дела. Конечно,
  это останется в тайне. - И он засмеялся. - В наши коммерческие дни и
  литература сделалась предметом торговли, как и все прочее, и даже критики
  работают только за плату. Отчего, в самом деле, им этого и не делать?