е и бросить в
  грязь на мостовую. В этом странном настроении Риманец застал меня, когда,
  около четырех часов, он возвратился от Дэвида Мэквина, улыбающийся и
  торжествующий.
   - Поздравьте меня, Джеффри! - воскликнул он, входя в комнату. -
  Поздравьте меня и себя! Я освободился от чека на пятьсот фунтов, который
  сегодня утром я вам показывал!
   - Значит, Мэквин принял его, - пробурчал я угрюмо. - Отлично! Много добра
  он сделает ему и его "благотворительности".
   Риманец бросил на меня быстрый пытливый взгляд.
   - Что случилось с вами с тех пор, как мы расстались? - спросил он,
  сбрасывая пальто и садясь против меня. - Вы вне себя! Между тем вы должны
  быть счастливы, ваше высшее желание исполняется. Вы сказали, что хотите
  сделать себя и свою книгу "предметом толков в Лондоне". Хорошо, через
  две-три недели вы увидите, что во многих влиятельных газетах вас будут
  прославлять, как новооткрытого "гения" дня, только немногим ниже самого
  Шекспира (три известных журнала поручились сказать это), и все это благодаря
  любезности мистера Мэквина и пустячной сумме в пятьсот фунтов! И вы
  недовольны? Серьезно, мой друг, вам трудно угодить! Я предупреждал вас, что
  слишком большое счастье портит человека.
   Внезапным движением я бросил перед ним книгу Мэвис Клер.
   - Посмотрите это! Платит ли она пятьсот фунтов Дэвиду Мэквину на
  благотворительность?
   Он взял том и взглянул на него.
   - Конечно нет. Но ее злословят, не критикуют!
   - Нужды нет!