если б знал нашу настоящую жизнь какой-нибудь мастеровой,
  работающий терпеливо для насущного хлеба, мог бы ударить с презрением и
  негодованием за то, что такие подлецы обременяют землю!
   Иногда, но очень редко, Риманец присоединялся к нашей игре и музыкальным
  вечерам, и в этих случаях я замечал, что он давал себе свободу и становился
  самым необузданным из нас всех. Но, несмотря на свою необузданность, он
  никогда не делался грубым, что бывало с нами; его глубокий и мягкий смех был
  звучен и гармоничен и совсем не походил на ослиное гоготанье нашего
  культурного веселья. Его манеры никогда не были вульгарны, и его
  красноречивые рассуждения о людях и вещах, порой остроумные и иронические,
  порой серьезные, доходящие почти до пафоса, производили странное впечатление
  на многих, кто слушал его, а на меня в особенности.
   Однажды, я помню, когда мы поздно возвращались с безумной оргии - я, три
  молодые сынка английских пэров и Риманец, - мы наткнулись на бедно одетую
  девушку, которая, рыдая, цеплялась за железную решетку запертой церковной
  двери.
   - О Боже, - стонала она, - о милосердный Боже! Помоги мне!
   Один из моих приятелей схватил ее за руку, отпустив бесстыдную шутку, но
  тотчас Риманец стал между ними.
   - Оставьте ее! - сказал он строго. - Пусть она найдет Бога, если может!
   Девушка испуганно взглянула на него, слезы катились из ее глаз, и он
  бросил ей в руку две или три золотые монеты.
   Она снова зарыдала.
   - О, благослови вас Господь! - дико