рить в любви. Их инстинкт подсказывает им, когда мужчины
  влюблены в них! Но если они не доведут своих вздыхателей до самой низшей
  степени унижения и не заставят одурманенных страстью безумцев дойти до
  готовности отдать за них жизнь и даже честь, что дороже жизни, - их
  тщеславие не будет удовлетворено. Но мне ли судить о тщеславии, мне,
  чрезмерное самодовольство которого так ослепило меня?! И тем не менее,
  несмотря на болезненный интерес к себе, к своему окружающему, своему
  комфорту, своим общественным успехам, было нечто, сделавшееся скоро для меня
  мукой, настоящим отчаянием и проклятием, и это, странно сказать, был тот
  самый триумф, которого я ожидал как венца всех моих честолюбивых мечтаний!
   Моя книга - книга, которую я считал гениальным трудом, - будучи брошенной
  в течение гласности и критики, сделалась в некотором роде литературным
  чудовищем, преследующим меня днем и ночью своим ненавистным присутствием.
  Крупные, назойливо бросающиеся в глаза рекламы, рассеянные щедрой рукой
  моего издателя, мозолили мне глаза своей оскорбительной настойчивостью, едва
  я развертывал первую попавшуюся газету. А похвала критиков! Преувеличенная,
  нелепая, мошенническая реклама! Бог мой! Как все это было противно и гадко!
  Каждый льстивый эпитет наполнял меня отвращением, и однажды, когда я взял
  один из первоклассных журналов и увидел длинную статью о моей
  необыкновенной, блистательной и многообещающей книге и сравнение меня с
  новым Эсхилом