ал то, что я теперь признаю грубым, пошлым извращением ее труда,
  - никто, кроме Риманца. Журнал, в котором я поместил мою статью, был одним
  из самых распространенных и находился в каждом клубе и библиотеке, и,
  случайно взяв его, однажды он тотчас заметил статью.
   - Вы написали это! - сказал он, пристально глядя мне прямо в глаза. -
  Должно быть, это для вас послужило большим облегчением!
   Я ничего не сказал.
   Он прочитал молча; потом положил журнал и опять посмотрел на меня с
  испытующим странным выражением.
   - Многие человеческие существа так устроены, - проговорил он, - что если
  б они были с Ноем в ковчеге, они бы застрелили голубя, принесшего оливковую
  ветвь, едва он показался бы над водой. Вы из этого типа, Джеффри.
   - Я не понимаю вашего сравнения, - пробормотал я.
   - Не понимаете; какое зло вам сделала эта Мэвис Клер? Ваши положения
  совершенно различны. Вы - миллионер, она - труженица и зависит от своего
  литературного успеха, и вы, катаясь в богатстве, стараетесь лишить ее
  средства к существованию. Делает ли это вам честь? Она приобрела славу
  только благодаря своему уму и энергии. И даже, если вам не нравится ее
  книга, нужно ли оскорблять ее лично, как вы сделали в этой статье? Вы ее не
  знаете, вы никогда ее не видели...
   - Я ненавижу женщин, которые пишут! - возразил я пылко.
   - Почему? Потому, что они в состоянии жить независимо? Вы бы хотели, чтоб
  они все были рабами алчности или комфорта мужчины? Дорогой Джеффри, вы
  неблагоразумны.