тящее зрелище, но, без
  сомнения, самой блестящей личностью там был Риманец. Я не мог оторвать глаз
  от его высокой царственной фигуры, в придворном черном бархатном платье со
  стальными украшениями; хотя я привык к его красоте, но я никогда ее не видал
  в таком блеске. Пока я не увидел его, я был вполне удовлетворен своей
  внешностью в установленном костюме, но тогда мое личное тщеславие пострадало
  от удара, так как я осознал, что в моем присутствии красота и
  привлекательность моего друга только еще больше выигрывают. Но я ничуть не
  завидовал ему; напротив, я открыто выражал свое восхищение. Он, казалось,
  забавлялся.
   - Мой милый мальчик, все это низкопоклонство, - сказал он. - Все
  притворство и обман. Взгляните на это, - и он вынул из ножен легкую
  придворную шпагу. - Куда, в сущности, годится это непрочное лезвие?! Это
  только эмблема умершего рыцарства: в старое время, если человек оскорбляет
  вас или оскорбляет любимую женщину, блестящий кончик закаленной толедской
  стали мог ударить - так! (И он принял фехтовальную позу с неподражаемой
  грацией и легкостью). И вы ловко прокалывали негодяю ребро или руку, давая
  ему повод вспоминать вас. Но теперь (он вложил шпагу в ножны) люди носят
  подобные игрушки, как меланхолический знак, показывающий, какими отважными
  смельчаками они были однажды и какими низкими трусами они стали теперь! Не
  рассчитывая больше на себя для защиты, они кричат: "Полиция! Полиция!" при
  малейшей угрозе обидою их недостойным