обыкновением по вечерам; ее волосы были причесаны
  не так тщательно, как всегда, и падали на ее лоб тяжелой волной; ее лицо
  было особенно бледно, и глаза казались больше и темнее, ее улыбка была
  неопределенна и скользяща, как улыбка лунатика. Она протянула мне руку; ее
  рука была суха и горяча.
   - Моего отца нет дома, - начала она.
   - Я знаю. Но я пришел, чтобы видеть вас. Могу я остаться немного?
   Она едва слышно промолвила согласие и, опустившись в кресло, принялась
  играть розами, стоящими в вазе рядом с ней на столе.
   - Вы имеете усталый вид, леди Сибилла, - сказал я нежно, - здоровы ли
  вы?
   - Я совершенно здорова, - ответила она, - но вы правы, сказав, что я
  устала. Я страшно устала!
   - Может быть, вас слишком утомляет ухаживанье за вашей матерью?
   Она горько засмеялась.
   - Ухаживанье за моей матерью! Пожалуйста, не приписывайте мне так много
  благочестия. Я никогда не ухаживаю за моей матерью: я не могу, я слишком
  труслива. Ее лицо ужасает меня, и, когда бы я ни подошла к ней, она с таким
  страшным усилием старается говорить, что становится еще безобразнее. Я бы
  умерла со страха, если б часто ее видела. Подумать, что этот живой труп, с
  испуганными глазами и искаженным ртом, действительно моя мать!
   Она содрогнулась, и даже ее губы побледнели, пока она говорила.
   - Как это должно дурно отзываться на вашем здоровье! - сказал я,
  придвигая свой стул ближе к ней. - Нельзя ли вам уехать для перемены?
   Она молча взглянула на меня; странное выражение