рого он все еще
  любит, но в которого он больше не верит, как в божество. Хотя то, что она
  говорила, нисколько не противоречило моим теориям, - как же я мог
  жаловаться? Я не верил в Бога; мог ли я сожалеть, что она разделяла мое
  неверие? Я невольно хватался за старомодную идею, что вера должна быть
  священным долгом в женщине; я не был в состоянии объяснить причину такого
  суждения, разве только, что это была романтическая фантазия иметь хорошую
  женщину, которая будет молиться за того, у кого нет ни времени, ни желания
  молиться за себя. Между тем было ясно, что Сибилла - слишком "передовая" для
  соблюдения таких обрядностей: она никогда не будет молиться за меня, и если
  у нас будут дети, она никогда не научит их, чтоб первым их воззванием к Небу
  была молитва за нее или меня. Я подавил легкий вздох и собрался заговорить,
  но в это время она подошла ко мне и положила обе руки мне на плечи.
   - У вас печальный вид, Джеффри, - сказала она ласковым тоном, -
  утешьтесь: еще не слишком поздно изменить ваше намерение.
   Я встретил вопросительный взгляд ее прекрасных, лучезарных глаз, чистых и
  ясных, как сам свет.
   - Я никогда не изменю своего намерения, Сибилла, - ответил я, - я вас
  люблю, я вечно буду любить вас, но я не хочу, чтоб вы себя так немилосердно
  анализировали...
   - Вы находите их странными? - сказала она, - в эти-то дни "новых" женщин!
  Я нахожу, что, благодаря газетам, журналам и "декадентским" романам, я во
  всех отношениях готова быть женой! - И горько