то-нибудь
  нескромное?
   Разумеется, нет, - возразил я горячо. - Это повесть о благороднейших
  образцах жизни и о самых возвышенных стремлениях. Я писал ее с намерением
  поднять и очистить мысли моих читателей и хотел по мере возможности утешить
  тех, кто страдает и грустит...
   Риманец улыбнулся с состраданием.
   - Ваша книга не годится, - прервал он. - Уверяю вас, что она не годится.
  Она не соответствует духу времени. Возможно, ее и приняли бы, если бы вы
  поместили в ней "первую ночь" с описанием превосходного ужина и всех
  последствий опьянения. Иначе бесполезно. Для того, чтобы книга имела успех
  ради себя самой, ей незачем пытаться быть литературной, она должна быть
  только неприличной. Настолько неприличной, насколько вы можете это сделать,
  не оскорбляя передовой женщины. Это откроет вам широкое поле. Опишите в
  подробностях любовную интригу, распространитесь о рождении детей - словом,
  говорите о мужчинах и женщинах, как о животных, существующих ради
  единственной цели размножения, и успех ваш будет громадный. Нет ни одного
  критика, который бы не одобрил вас, нет ни одной пятнадцатилетней школьницы,
  которая бы не пожирала глазами ваши страницы в безмолвии своей девственной
  спальни!
   Его взгляд сверкал такой злой насмешкой, что я, ошеломленный, не мог
  найти слов для ответа, и он продолжал:
   - Что вам пришло в голову, дорогой Темпест, писать книгу о
  "благороднейших образцах жизни", как вы говорите? На этой планете нет
  благородных