вал, что эта
  интеллектуальная апатия была только преходящей фазой - умственными
  каникулами и желанным отдыхом от мозговой работы, на который я заслуженно
  имел право после всех страданий бедности и отчаяния. Моя книга печаталась,
  и, может быть, самым большим удовольствием, из всех, которыми я теперь
  пользовался, была для меня корректура первых листов, по мере того, как они
  поступали мне на просмотр.
   Между тем, даже это авторское удовлетворение имело свой недостаток, и мое
  личное неудовольствие было каким-то странным. Я читал свою работу, конечно,
  с наслаждением, так как я не отставал от своих собратьев, думая, что все,
  что я делал, было хорошо, но мой снисходительный литературный эгоизм был
  смешан с неприятным удивлением и недоверием, потому что моя работа,
  написанная с энтузиазмом, обсуждала чувства и твердила о теориях, в которые
  я не верил. Как это случилось? - спрашивал я себя. Зачем же я вызывал
  публику принять меня по фальшивой оценке?
   Эта мысль ставила меня в тупик. Как я мог написать книгу, совершенно не
  похожую на меня, каким я теперь знал себя?
   Мое перо, сознательно или бессознательно, написало то, что мой рассудок
  всецело отвергал, как, например, веру в Бога, веру в предсказанный прогресс
  человека. Я не верил ни в ту, ни в другую из этих доктрин. Когда мной
  овладевали безумные сны, что я - бедняк, умирающий с голода, не имевший
  друга в целом свете, то, вспоминая все это, я поспешно решил, что мое так
  называемое "вдохновение"