картину буйного веселья, какому я
  предался бы в этом случае, но теперь меня даже это почте не занимало; мне
  надоело видеть свое собственное имя в газетах. И хотя я с понятным интересом
  ожидал издания моего труда, но сегодня и эта мысль потеряла свою
  привлекательность из-за нового и неприятного впечатления, что содержание
  книги было совершенно противоположно моим истинным мыслям. Улицы сделались
  темными от тумана и дождя, и, почувствовав отвращение к погоде и к самому
  себе, я отвернулся от окна и уселся в кресло у камина, мешая уголь, пока он
  не запылал, и придумывая способ, как бы избавить свой дух от мрака, который
  угрожал окутать его таким же густым покровом, как лондонский туман.
   Кто-то постучал в дверь, и в ответ на мое несколько раздраженное:
  "Войдите!" - Риманец вошел.
   - Что это значит: все в темноте, Темпест? - воскликнул он весело. -
  Отчего вы не зажжете свет?
   - Огня довольно, - ответил я сердито, - во всяком случае довольно, чтобы
  думать.
   - А, вы думали? - спросил он смеясь. - Не делайте этого. Это дурная
  привычка. В наше время никто не думает. Люди не могут выдержать этого, их
  головы слишком слабы. Только начать думать - и основы общества рухнут; кроме
  того, думать - работа скучная.
   - Я согласен с этим, - сказал я мрачно. - Лючио, со мной что-то неладно!
   Его глаза засветились.
   - Неладно? Что же может быть неладного с вами, Темпест? Разве вы не один
  из самых богатых людей?
   Я пропустил насмешку.
   - Послушайте, мой друг,