сказал я горячо, - вы знаете, что последние две
  недели я был очень занят, корректируя мою книгу для печати.
   Он, улыбаясь, кивнул головой.
   - Я почти кончил мою работу и пришел к заключению, что книга не "я", она
  нисколько не отражает мои чувства, и я не могу понять, каким образом я
  написал ее.
   - Может быть, вы находите ее пустой? - сочувственно спросил Лючио.
   - Нет, - ответил я с оттенком негодования, - я не нахожу ее пустой.
   - Скучной тогда?
   - Нет, не скучной.
   - Мелодраматичной?
   - Нет, не мелодраматичной.
   - Хорошо, мой друг, если она не пуста, не скучна и не мелодраматична,
  какая же она? - воскликнул он весело. - Она должна быть чем-нибудь!
   - Да... и вот она что: она выше меня! - Я говорил с некоторой горечью:
   - Гораздо выше меня! Я бы не мог написать ее теперь, и я удивляюсь, как я
  мог написать ее тогда! Лючио, я говорю глупо, но, право, мне кажется, что
  мои мысли парили высоко, когда я писал книгу, на той высоте, с которой я
  упал с тех пор.
   - Мне жаль это слышать! - Его глаза сверкнули. - Из ваших слов я
  заключаю, что вы были виноваты в литературной выспренности. Дурно, весьма
  дурно! Ничего не может быть хуже. Выспренно писать - самый тяжкий грех,
  которого критики никогда не прощают. Я досадую за вас! Я никогда б не
  подумал, что ваше дело было настолько безнадежно.
   Я рассмеялся, несмотря на свое уныние.
   - Вы неисправимы, Лючио, - сказал я, - но ваше хорошее расположение духа
  действует ободряюще. Вот что я хотел объяснить