арелым, но в этом лежит прозаическая истина: чтобы писать с
  чувством, вы должны сами чувствовать. Очень вероятно, что когда вы писали
  свою книгу, вы были вроде человека-ежа в смысле чувства. Каждая из ваших
  острых игл поднималась и отвечала на прикосновение различных влияний:
  приятного или совершенно противоположного, воображаемого или
  действительного. Это такое положение, которому одни завидуют и от которого
  другие предпочли бы избавиться. Теперь, когда вам, как ежу, нет
  необходимости в самозащите или беспокойстве, ваши иглы успокоились в
  приятном бездействии, и вы перестали чувствовать. Вот и все. Перемена, на
  которую вы жалуетесь, объясняется так: вам нечего чувствовать, и отсюда вы
  не можете понять, как это было, что вы чувствовали.
   Его спокойный убедительный тон раздосадовал меня.
   - Не считаете ли вы меня за бездушную тварь? - воскликнул я. - Вы
  ошибаетесь во мне, Лючио: я чувствую, и чувствую живейшим образом...
   - Что вы чувствуете? - спросил он, пронизывая меня взглядом. - В этой
  столице сотни несчастных, умирающих от голода мужчин и женщин, помышляющих о
  самоубийстве, потому что у них нет надежды на что-нибудь лучшее ни в этом,
  ни в будущем свете, и не от кого ждать симпатии... Чувствуете ли вы за них?
  Тревожат ли вас их горести? Вы знаете, что нет, вы никогда о них не
  думаете... зачем? Одно из главных преимуществ богатства - то, что оно дает
  нам способность удалять чужие несчастия от нашего личного внимания.