екламировать, как вы;
  также он не может угощать обедами критиков, как вы. И если у него больше
  дарования, чем у вас, а вы будете иметь успех, то этот успех не будет
  законным. Но в конце концов это не так важно - в искусстве вещи всегда
  оправдывают себя.
   Я не сразу ответил, но подошел к столу, свернул исправленные листы,
  написал адрес типографии, затем позвонил и отдал пакет моему лакею Морису,
  приказав отнести его сейчас же. Сделав это, я повернулся к Лючио и увидел,
  что он продолжал сидеть у камина, но его поза теперь выражала меланхолию, и
  он закрыл глаза рукой, на которую пламя бросало красный свет. Я пожалел о
  том минутном раздражении, которое я почувствовал против него за то, что он
  сказал мне правду, и дотронулся слегка до его плеча.
   - Теперь ваша очередь грустить, Лючио! - сказал я. - Я боюсь, что мое
  уныние оказалось заразительным.
   Он отнял свою руку, его глаза были большие и лучистые, как глаза красивой
  женщины.
   - Я думал, - вздохнул он, - о последних словах, только что мною
  произнесенных: "вещи всегда оправдывают себя". Любопытно, что в искусстве
  так всегда бывает: ни шарлатанство, ни обман не уживаются с богами Парнаса.
  В другом же совсем иначе. Например, я никогда не оправдываю себя. По
  временам жизнь мне ненавистна, как она ненавистна всем.
   - Может быть, вы влюблены? - спросил я с улыбкой.
   Он вскочил.
   - Влюблен! Клянусь небом, что эта мысль будит во мне чувство мести!
  Влюблен! Какая женщина может очаровать меня,