овати. Выхватил сигарету из пачки,
  коротким жестом зажег спичку и прикурил.
   - Мне смешно, если вам стало жалко меня, - сказал он. - Жалеть Бена Свида
  за пять дней до смерти?.. Не делайте этого и не рассказывайте обо мне своим
  друзьям. Нельзя жалеть дурака, который все потерял. Это запрещено жизнью. Вы
  скажете, что у вас есть чувства, а я отвечу вам: мне на них наплевать. Вот
  так! Человечности не существует. Она не имеет права на существование. Мы -
  звери, вот мы кто. Хищники. Жизнь - это джунгли, борьба за то, чтобы тебя не
  сожрали. И слабаков, баранов уничтожат первыми. Их надо уничтожать!
   Я делал так, как другие, Маат. Я поверил в силу, которую обрел. Мне
  достаточно было пошевелить рукой, и тот, от кого я хотел избавиться, взлетал
  на воздух... Как будто я был Богом! Это волновало меня, нравилось, но
  оставляло неприятный привкус во рту... Я был, как голодная собака. Я рылся
  во всех мусорках, с ножом или автоматом в руке. Я усеял свой путь трупами,
  поскольку для меня это было лакомством, как крем с торта... А потом
  приходила тоска... Маат, я бы застрелил себя, если бы не мог найти этого...
  Да, точно, убил бы себя!
   Он засмеялся и добавил:
   - Теперь остался только я и то, что скоро должно произойти. Когда я думаю
  об этом чудаке пасторе и его нравоучениях, уверен: они мне без надобности. А
  если на той стороне я буду таким же? Что случится?
   Он вытянулся на кровати и скрестил ноги. Дым от сигареты поднимался прямо
  над ним.