в, затем
  молочной белизной тумана. Наконец туман начал рассеиваться, изредка
  сквозь него пробивались солнечные лучи. И все время ему казалось, что
  он поднимается, подхваченный мощным восходящим потоком.
   Но вот ощущение это начало слабеть, яркий свет все сильнее давил
  на закрытые веки, и только тогда Роланд окончательно поверил, что он
  все-таки жив. И убедило его в этом стрекотание насекомых. Ибо слышал
  он не пение мертвых душ, не пение ангелов, о которых иногда
  рассказывали проповедники Иисуса-человека, а стрекотание насекомых.
  Маленьких, как сверчки, но таких сладкоголосых. Тех самых, которых он
  слышал у ворот Элурии.
   С этой мыслью Роланд и открыл глаза.
   И уверенность в том, что он жив, разом пошатнулась, ибо Роланд
  обнаружил, что висит между небом и землей в мире ослепительной
  белизны. Даже подумал, что парит в вышине между белоснежных облаков.
  Стрекотание насекомых обволакивало его со всех сторон. Слышал он и
  перезвон колоколов.
   Он попытался повернуть голову и качнулся в неком подобии гамака,
  который тут же протестующе заскрипел. Стрекотание насекомых - точно
  так же стрекотали они в Гилеаде на закате дня, - ровное и размеренное,
  словно сбилось с ритма. И тут же в спине Роланда словно выросло дерево
  боли. Он понятия не имел, куда протянулись жгущие огнем ветви этого
  дерева, но ствол точно совпадал с его позвоночником. А особенно