сосредоточившись лишь на
  миниатюрной прохладной руке, которая гладила его лоб.
   - Успокойся, красавчик. Любовь Господа пребывает с тобой. Однако
  тебе сильно досталось. Лежи тихо. Лечись.
   Пес перестал лаять (если до стрелка долетал-таки его лай), а вот
  скрип послышался вновь. Он напомнил Роланду об упряже... и о веревке,
  на которой вешают преступников. Но о последней думать как-то не
  хотелось.
   Потом Роланд подумал о гамаке. Вспомнил, как еще мальчишкой видел
  мужчину, подвешенного над полом в комнатке ветеринара при конюшне за
  Большим дворцом. Конюх так обгорел, что его не могли положить на
  кровать. Он все-таки умер, но не сразу, и еще две ночи его крики
  оглашали конюшню.
   Неужели я так обгорел, что меня положили в гамак?
   Пальцы остановились на середине лба, разглаживая насупленные
  брови. Пальцы словно читали его мысли, выхватывая их нежными, мягкими
  подушечками.
   - Если Бог пожелает, все у тебя будет в порядке, сэй, - успокоил
  его голос. - Но время принадлежит Богу, а не тебе.
   Нет, возразил бы Роланд, если б смог. Время принадлежит Башне.
   А потом он нырнул в глубину, опустившись туда так же легко, как и
  поднялся на поверхность, оставив наверху и нежную руку, и стрекотание
  насекомых, и перезвон колоколов.
   В какой-то момент ему показалось, что он слышит голос девушки,
  возвысившийся от ярости или страха, а может, и от того, и от