то никто больше его так не
  называл. - Как твои дела, дорогой?
   - Я сбросил вес.
   - Что ж, отлично, - сказал Джинелли. - Ты был слишком толст, Уильям.
  Прямо тебе скажу, - слишком. И сколько сбросил?
   - Двадцать фунтов.
   - О! Поздравляю! И сердчишко твое тебя поблагодарит. Трудно терять
  вес? Впрочем, не говори, сам знаю. Чертовы калории так и цепляются, висят,
  понимаешь, над поясом. Потом вдруг портки начинают по швам расползаться на
  заднице, когда туфель зашнуровываешь.
   - Для меня это не составило труда.
   - Заходи, Уильям, к "Трем братьям". Я тебя сам угощу отличной штукой
  - курицей по-неаполитански. Весь прежний вес вернешь с одного блюда.
   - А что, пожалуй, ловлю тебя на слове. - Билли улыбался. Глядя на
  свое отражение в зеркале кабинета, он подумал, что в его улыбке слишком
  много зубов, слишком они близки к плоти губ. Улыбка исчезла с его лица.
   - Я серьезно говорю, дорогой. Соскучился по тебе. Так давно не
  виделись, а жизнь-то коротка. Да, жизнь наша коротка, верно?
   - Да, пожалуй.
   Джинелли понизил голос:
   - Я слыхал, у тебя там, в Коннектикуте, была неприятность. Мне было
  очень жаль, когда услышал.
   - Откуда ты услышал? - удивленно спросил Билли. В газете Фэйрвью
  "Репортер" была лишь маленькая заметка в которой и имена-то не назывались,
  а в газетах Нью-йорка и того не было.
   - Держу ухо востро, - ответил Джинелли. - Как говорят, прикладываю
  ухо к земле.
   "Да,