негромкому разговору, к взрывам смеха, к потрескиванию дров в костре.
   "Туда я выйти не могу", настаивал его рассудок. В этой настойчивости
  был страх, смешанный со стыдом. Нет, он больше не желал входить в
  концентрические круги их костра, вторгаться в их разговоры и личные дела.
  Ведь, в конце концов, он был виновником. Он...
   И вдруг представил себе лицо Линды, услышал ее голос, умоляющий
  вернуться домой, ее плач по телефону.
   Он был виновником, верно. Но не он один.
   Вновь пробудилась ярость. Билли попытался прогнать это чувство,
  заглушить его, превратить во что-то более конструктивное - "достаточно
  элементарной суровости" - подумал он. Он вышел в промежуток между фургоном
  и универсалом, его туфли зашуршали по сухой траве, и направился прямо к
  ним.
   Там, действительно, были концентрические круги: сначала машины, потом
  круг людей, сидящих вокруг костра, который горел в обложенном кругом
  камней углублении. Неподалеку в землю была воткнута срубленная ветка, на
  ней прикреплен желтый лист бумаги. Билли предположил, что это разрешение
  разводить костер.
   Те, что помоложе, сидели на траве или на надувных матрасиках. Люди
  постарше сидели на алюминиевых раскладных стульях, оплетенных пластиком.
  Билли увидел старую женщину в шезлонге, обложенную подушками и прикрытую
  одеялом. Она курила самокрутку.
   Три собаки, находившиеся по ту сторону костра, принялись лаять без
  особого энтузиазма.