о блеска в глазах других, и это вызвало
  некоторую нервозность.
   - Когда это началось, - когда я вышел из здания суда и старик
  коснулся меня, я весил двести пятьдесят фунтов. Нынче утром взвесился до
  обеда - было сто шестнадцать. Ну, то есть... сто тридцать четыре фунта.
   - Иисус и Дева Мария, и Иосиф-плотник с Бруклинских Высот, -
  прошептал Джинелли и снова перекрестился. - Он коснулся тебя?
   "Вот теперь он и уйдет. Ни этом месте все уходят", подумал Билли.
  Мелькнула дикая мысль соврать или сымпровизировать сумасшедшую историю о
  систематическом отравлении пищи. Но если когда-либо и было время для
  вранья, то теперь его не имелось. Ушло такое время. Если Джинелли сейчас
  выйдет, он выйдет с ним и проводит его хотя бы до автомобиля. Откроет ему
  дверцу и от души поблагодарит за посещение. Он отблагодарит его за то, что
  Джинелли выслушал его среди ночи и отправил к нему немедленно того
  странного доктора, а затем и сам прилетел. Но главным образом горячая
  благодарность была вызвана тем, что Джинелли не убежал после того, как
  посмотрел на него на пороге широко раскрытыми глазами.
   "Ладно уж, выкладывай ему всю правду. Он говорит, что верит только в
  пистолеты и деньги, и, видимо, так оно и есть. Но правду ты ему скажи,
  потому что это единственный способ отблагодарить такого человека".
   "Он коснулся тебя?" - спросил Джинелли, и хотя вопрос прозвучал
  только что, время в испуганном,