ешь, - сказала она.
   Билли посмотрел на пирог на телевизоре. Корка медленно колыхалась
  вверх и вниз, вверх и вниз. Вспомнил, как темно было, когда старый цыган
  надрезал ее ножом. Что за красные комки лежали внутри него? Клубника?
  Нечто живое? Подумал о собственной крови, которая стекала в пирог из раны.
  Подумал о Джинелли. Волна человеческой теплоты пропала.
   - Лучше не бросай, - сказал он. - Когда бросаешь курить, становишься
  жирным.
   Позднее он лежал на застеленной кровати, заложив ладони за голову и
  глядя в темноту. Было без четверти час ночи, но спать абсолютно не
  хотелось. Только теперь, во мраке, разрозненные воспоминания о том
  промежутке времени, который прошел между обнаружением оторванной руки
  Джинелли и его разговором по телефону с женой, улеглись в
  последовательности.
   Какой-то слабый звук слышался в его комнате.
   "Нет".
   Звук был. Похожий на дыхание.
   Нет, это не было игрой воображения. Такие слова - для его жены, но не
  для Вилла Халлека. Ему-то лучше было ведомо, что некоторые странные вещи
  вовсе не были игрой воображения. Раньше в это поверил бы, но не теперь.
  Корка шевелилась, как кожа над живой плотью. Он знал, что даже теперь,
  спустя шесть часов с тех пор, как Лемке вручил ему пирог, алюминиевая
  фольга под ним по-прежнему теплая.
   Пурпурфаргаде ансиктет, - пробормотал он в темноте, и прозвучало это
  как заклинание.
   Когда он посмотрел